Тем временем Касьянка торопливо обихаживала себя, мыла руки с песком, ломаной гребенкой собирала в кучку беленькие жидкие волосенки, форсисто их подвязывала отцветшей косынкой и снова, ругаясь и ворча на "нестроевую команду": "Погибели на вас нету! Навязались-то на мою головушку!" -- той же вехоткой, которой обихаживала котлы, оттирала руки и лица малышей.
Поплясывая от боли и жжения, малые изо всех сил крепились, не хныкали, Касьянка делала дело, ворча, раздавая шлепки направо и налево, не забывала, однако, вытягивать шею, будто сторожкая линялая куропатка на ягодниках.
Токо-токо Стерляжий мыс прошли, -- с досадой роняла она, -- и че скребутся, спрашивается? Лентяи, ох лентяи пошли мужики! Имя бы токо вино жрать да блудничать.
Никуда оне больше не годятся!.. -- Че ты понимас? -- возражал ей Акимка, -- Рыбы много! Тяжело.
А ты: музыки, музыки... -- Ну, если рыбы много, дак тогда конешно... -- милостиво соглашалась Касьянка.
В рыбоприемнике -- в нем, как в конторе: счеты с костяшками, зеленая книжка квитанций, даже календарь на стене есть, еще весы, ящики, много ящиков, бочки с солью, носилки с железной сеткой, чаны с тузлуком, в который бросают рыбу, если за ней долго не приходит катер с большой стройки; к рыбоприемнику этому, отделенному от артельного стола расстоянием, -- иначе мухота одолевает едоков, гремя ключами, подвешенными к поясу, гребся приемщик Киряга-деревяга -- большой человек.
